?

Log in

No account? Create an account

ngasanova

Вспомнить, подумать...


Previous Entry Share Flag Next Entry
ngasanova

Сниму с руки перчатчки, добрый вечер, девчатчки.

Сниму с руки перчатчки*, добрый вечер, девчатчки*

Русских песен знали сотни - старых, забытых, витиеватых… Частушек хулиганистых, с соленым словечком зачастую, с юморком - немерено… И пели, пели… сразу раскладывая мелодию на три, четыре голоса… мощно, слитно, ладно. А голосища сильные, звонкие - каждая из хоровиков могла бы украсить любой государственный русский хор. На домашние певческие посиделки всегда зазывали хорового гармониста. Единственный мужичок - нарасхват. К тому же, абсолютно непьющий, что слегка усложняло ситуацию… но без гармониста никак. Девки скидывались по рублю, для него закупали квас , лимонад… он сдавался.

Посвящается маме





Я капризничала, потому что болела. Чем мы там болели в детстве - скарлатина, корь, коклюш, ветрянка? Что-то заразное было. Почему помню, что заразное? Да потому, что на двери квартиры врач повесил грозную бумагу: «ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ! В КВАРТИРЕ ИНФЕКЦИОННЫЙ РЕБЕНОК!». Как-то так… и было страшно. Мама сидела на краю кровати, держа в руках мою ладошку, и тихонько напевала.

А у перапёлкi животик балiць.
Ты ж мая, ты ж мая перапёлачка,
Ты ж мая, ты ж мая невялiчкая.

Песня была грустная, жалостливая…всё-то у этой птички болело – «и грудка, и ручкi, и ножки, и голоука».

Хилая перапёлачка, жалко ее было, я толком и не понимала - кто она такая. И слова непонятные, по-белорусски почему-то. Сын потом скажет: «Так бабуля ж смоленская…они с белорусами соседи». Аааа! Конечно, конечно… оттуда. Слово нравилось…красивое – перапёлачка. Первая в моей жизни музыка, сохранившаяся в памяти…мамина колыбельная. Правда, я-то больше любила перед сном слушать песенку про ЛизОчка.

Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,
Что из скорлупы яичной
Фаэтон себе отличный
Заказал, заказал…



Лизочек представлялась мне маленькой девочкой – Дюймовочкой, но мама почему-то пела про мальчика… Меня терзали сомнения. Мать была «птица певчая»… И голосом её Бог наградил, и слухом, и памятью отменной. Сколько помню - пела всегда. Музыку любила - арии оперные, романсы, народные песни – русские, украинские. Казалось, она умела всё - прекрасно рисовала (даже в художественное училище поступила без всякой специальной подготовки), шила, вязала, играла на гитаре (у неё была миниатюрная гитарка, её почему-то называли цыганской), замечательно сочиняла стихи.

Но могла и корову подоить, и шкаф распилить пополам, и стол сколотить… Никого и ничего не боялась в жизни… легкая на подъем, веселая, авантюрная… Теперь я понимаю, от кого у меня эта долгая наивная уверенность в том, что я всё в этой жизни могу. Но пение - её любовь до последних дней… У отца же не проглядывалось ни слуха, ни голоса. Он, человек военный, был замкнутым и внешне суровым, но в душе очень сентиментальным. Было время, в пору его службы, когда кто-то «сверху» решил, что военнослужащих надо приучать к культуре, и обязали всех офицеров поголовно привлечь к хоровому пению… Взрослые мужики взвыли… какие только ухищрения не придумывали - и фальшивили, и слова забывали, на ранний склероз ссылаясь… но опытную «хоровичку» на прослушивании не удавалось перехитрить. Настала очередь отца. «Спойте свою любимую…» Отец ухмыльнулся и затянул: «Я по свету не мааало хаживал…» Строчки было достаточно. За полную профнепригодность освободили его от коллективного пения… чуть ли не единственного. Не приобщили, стало быть, к высокому искусству… Но он был замечательным слушателем, потому как любил песни… особенно, когда мать напевала что-нибудь грустное, тягучее:

Говорила я дружку, повторяла часто,
Не влюбляйся в черный глаз, черный глаз опасный.
Не влюбляйся в черный глаз, черный глаз опасный,
А влюбляйся в голубой, голубой прекрасный.
Черный глаз приворожит, а потом оставит,
Голубой приворожит и любить заставит…

Глаза у отца становились влажными… А мне тут же представлялась молодая чернявая злодейка с длинными змеиными косами и лицом, как у дамы треф из карточной колоды.



Когда подросли дети, мама записалась в русский народный хор, и этот «песенно-русский» период на долгих тридцать с лишним лет стал самым счастливым в ее жизни. Хор был большой и состоял, в основном, из женщин, как бывает у нас везде и всюду. Это были замечательные люди - со здоровой светлой душой, несмотря на неустроенные и трудные судьбы. Для них наша семья казалась воплощением счастья и уюта…жена при муже, дети, квартира отдельная… и они тянулись к маме, к нашему дому, как тянутся люди ко всему красивому, счастливому, теплому… После занятий и репетиций, как повелось, хоровики спешили к нам «на огонек». На скорую руку накрывался стол… угощения не имели значения - картошка, банка шпрот, грибки соленые, колбаска… И сразу же - песни, песни… взахлеб… одну за другой… Это была какая-то одержимость… могли петь часами, душу отводить, выплескивая из сердца и горечь, и радость…

Русских песен знали сотни - старых, забытых, витиеватых… Частушек хулиганистых, с соленым словечком зачастую, с юморком - немерено… И пели, пели… сразу раскладывая мелодию на три, четыре голоса… мощно, слитно, ладно. А голосища сильные, звонкие - каждая из хоровиков могла бы украсить любой государственный русский хор. На домашние певческие посиделки всегда зазывали хорового гармониста. Единственный мужичок - нарасхват. К тому же, абсолютно непьющий, что слегка усложняло ситуацию… но без гармониста никак. Девки скидывались по рублю, для него закупали квас , лимонад… он сдавался. Исаич не подводил… настоящий артист… веселился без допинга больше всех. Для затравки начинал задиристый диалог: «Сниму с руки перчатчки, добрый вечер, девчатчки…» Девчатчки заводились с пол-оборота:

«Добрый вечер, ненаглядный, почему такой нарядный?»
«Завтра праздник, нынче будни, наведите, девки, кудри».

Девкам палец в рот не клади: «Что-то милый не дорос, прихватил его мороз».

Гармонист парировал: «Ой, залёточка - залёточка, вертучие глаза, на тебя, моя залёточка, надеяться нельзя»… И совсем обидевшись - «Хочешь бросить меня, кинуть, хорош мальчик, везде примут»… И правда ведь, примут… лишь бы какой… лишь бы был рядом… вот такой весёлый, непьющий…



«Девчонки, а давайте «Горы Воробьёвские». Давно не пели… », - скажет кто-нибудь и, не дожидаясь согласия, тихо заведет:

Ой, вы горы, вы мои,
Горы Воробьёвские,
Чего же вы, горы, спородили…
Один бел-горюч камень…

(Ух ты…какое словечко вкусное, забытое… про горы-то… «спорОдили»…Не родили горы, а спородили… один только камень белый). Вот уже и вторая подхватит, третья… Песня старинная, замысловатая, длинная- предлинная… пересыпанная коротенькими словечками-страданиями «ой», «эх-да», «уж вы», «ох»… словно мелкими камушками… акапельная… Настраиваются певицы друг под друга, прислушиваются, склонив голову к соседке… И сплетаются голоса в тугую косу… волосок к волоску… Мелодия, как родниковая вода, промывает всё изнутри. Вот вроде и закончилась песня, а всё тянут последний аккорд…нет сил прервать красоту. И тишина. «Хорошо – то как… Ай да мы!». И все молча закивают, соглашаясь. И тут молоденькая зажигалка вдруг выведет из оцепенения:

Не слыхали ль вы про ту,
да про Стяпана-то жону?

И понеслось…

Как жо, как жо не слыхать... да
У Стяпана-то жона… да
Оцень хитрая была,
Соседок в гости позовёт… да,
Всем работу надаёт…
Марья моет, Дарья шьёт,
Акулина лен прядёт… да,
Фекла нитоцку наткёт…

И будьте уверены, всем соседушкам кости перемоют…

Далеко за полночь, а на прощание всё доносятся песни уже из лифта, потом на остановке, в трамвае…не остановиться. Тут же подтягиваются слушатели. Просят: «А ещё… ещё…» Столько застолий, концертов, поездок, выступлений за три десятилетия… полстраны объездили. Всегда на «ура», на «бис». Многочисленными лауреатскими званиями, как Нобелевскими премиями, гордились. Костюмы, сарафаны, кокошники расписные - для каждого индивидуально в Мариинских мастерских шили. Артистки! Не хухры-мухры!



Я выросла в этом песенном мире… потом и дети мои застали немного. Благодаря маме наслушалась на всю жизнь самых лучших русских песен, самых лучших исполнителей. Уникальный Северный русский хор, где поют одни женщины высокими, неповторимыми голосами, с северным говорком… окая и цокая - «щепоцек да палоцек дак до самых подлавоцек…», Воронежский - со знаменитой звонкоголосой частушечницей Марией Мордасовой… её заводная «Ивановна» - «…Уланова, Тарасова, а поёт для вас Мордасова…», Оренбургский - с теплой песней про пуховый платок, лирические мелодии Уральского хора… это же не песни – россыпи бриллиантов - «под окном черёмуха колышется, распуская лепестки свои, за рекой знакомый голос слышится, да поют всю ночку соловьи…» или «куда бежишь, тропинка милая, куда зовёшь, куда ведёшь…кого ждала, кого любила я, уж не воротишь, не вернёшь…», «ой, рябина кудрявая, белые цветы…»

Где это богатство, в какую черную дыру провалилось? Забытьё. Безмолвие.



Нас же всегда в крайности кидает. Ведь сейчас считают русской песней только то, что столетняя бабулька в какой-нибудь брошенной Богом деревушке вспомнит. Несомненно, большая удача отыскать такую редкость… но это всего лишь самородок - ещё не произведение искусства… Пятницкий тоже разыскивал по всей России забытые народные песни, но на сцене они звучали после талантливой обработки, огранки. Да кому это нужно - трудиться над мелодией? Отыскали - и на большую сцену… Сырец сейчас в ходу. А на экранах телевизоров «выпали в осадок» две Надежды… не оставляющие никаких надежд сберечь то, что было…Бабкина и Кадышева. Ну, не воспринимаю я их русскими певицами, уж простите… Есть с кем сравнивать. Скажу так - вот красуются вечно живые глянцевые голландские розы… не понятно издалека, какой свежести - молодости… да ещё блестками посыпанные, чтоб побогаче… золотом искрились. А не сравнятся они для меня никогда с лохматой охапкой васильков и ромашек, с пьянящим дурманом ветки черемухи, мимоходом сломанной, милым очарованием целомудренных ландышей.

Вы никогда не задумывались, сколько русских песен начинается с грустного и душевного «Ой»: « Ой, цветет калина…», «Ой, снег-снежок, белая метелица…», «Ой, рябина кудрявая…», «Ой, мороз, мороз…», «Ой, любовь, как ты зла, я тебя не знала…», «Ой, да не вечер…» - их десятки…



В горестном и тихом «ой…», возможно, и заключена русская душа песни… Вот этого застенчивого «ой» мне не хватает в песнях «казачки Нади» Бабкиной… Не по Сеньке шапка. Даже если запоет она что-то лирическое своим прекрасным и жестким, как атаманский окрик, голосом… кажется, ещё секунда - рубанет рукой, как шашкой, залихватски прокричит «Ээх!»…и рассыпется вся лирика и грусть… и задавится ярмарочным криком, балаганом, давящим нагловатостью весельем… Ну, а с Кадышевой совсем беда… у нее ведь чудный голос редкого тембра… и русские песни её когда-то были так хороши. Но… нет у человека вкуса… ни в прическе а ля мадам Пампадур, ни в костюмах куклы Барби, ни в выборе репертуара. Ну зачем же так с русской песней? Обидно.



Когда мамы не стало, с ней пришел проститься весь хор… На поминках, после первой рюмки, хоровики, к немалому удивлению остальных присутствующих, вдруг тихонько запели… мамину песню, с которой она акапельно солировала в хоре три десятилетия… И это было так уместно… так кстати… так щемяще, так изнутри… и никакие слова не смогли бы выразить лучше, искреннее нашу любовь и нашу боль.

Да калина-малина
Рано расцвела,
На ту пору матушка
Меня родила.
Не собравшись с умом – разумом
Замуж отдала.
Обращусь, младёшенька,
Я кукушечкой…

Уверена - мама нас слышала.



Нина Коржавина, 30.06.2012 в 08:04
Источник изображений: Автор статьи

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.